Александр Кузнецов, с недавних пор работающий под псевдонимом Бирт, принадлежит к новой волне современного московского искусства, пребывающего на этапе становления, в процессе обретения собственного визуального языка и содержательных установок. Профессионально занимаясь математикой и не помышляя стать художником, Александр неожиданно для себя соприкоснулся с реальностью «бытия» искусства, с непредсказуемостью заложенного в нём потенциала. Всё произошло внезапно и выразилось в жесте человека, впервые взявшего уголь и молниеносно нарисовавшего тридцать анонимных портретов. Процесс, лишённый каких-либо рациональных установок и программ, был запущен. И единственной регламентацией «таинственного» действа, восходящего к онтологии творчества, оказался пресловутый жанр портрета — условная формула, определяющая то, что по природе неопределимо и пребывает в лабиринтах сознания. Здесь речь не о подобии, не о маске, обнаруживающей неожиданные сходства с «фаюмским портретом»; речь — о силовом поле, моделирующем образ, сотканный из тысячи штрихов и, под стать полевой хирургии, «на живую» вскрывающей сокрытый плотью нарыв.

Но при всей экспрессии, психологизме и несообразном возрасту автора экзистенциальном наполнении искусство Александра Кузнецова (Бирта) скрывает в себе нечто более сложное — синтез той самой портретности и неосознанной констатации самого творческого процесса как феномена, с его внутренней логикой, с его энтропией «тактильных» линий рисунка, парадоксально собирающихся в единую форму, вживлённую в материю бумажного листа. И если сфокусировать внимание на языке стиля его рисунков, то, безусловно, при всей относительности атрибуции, речь идёт о качественной версии неоэкспрессионизма со шлейфом сопутствующих нюансов. Но это не рудимент, казалось бы, ушедшего стиля, а раскрытие его потенциала, его неожиданная современная вариация, произрастающая на почве схожей первопричины и являющая закономерную внутреннюю реакцию на происходящее по внешнему контуру действительности. Портреты Александра Кузнецова (Бирта), за небольшим исключением, анонимны. Лишённые портретируемого, они переходят в пространство автономного бытия, где автор исподволь визуализирует осколок собственного космоса, сокрытого от зрителя камуфляжем мнимой портретности.

Александр Петровичев

Искусство Андрея Фролова при всей полноте изначального замысла, реализованного в визуальном образе, заключает в себе дополнительный план, пространство парадоксального сопряжения частного и общего, воспроизводимого в экспозиции. Выставка «Знаки», объединяющая графические серии последних лет, предлагает особый ракурс их рассмотрения как синтез художественного решения знака и чрезвычайно вариативного контекста. Здесь каждое высказывание, скрупулёзно «сотканное» автором из энергий монотонной штриховки, встроено в сложный семиотический ряд, в череду знаков, создающих единый текст, единую материю экспозиции, единую многосложную метафору. Одной из ключевых тем выставки, подчиняющей калейдоскоп сюжетов монолиту единого восприятия, становится время, обретающее в данном случае особое наполнение.

Линия повествования в направлении из прошлого в будущее зависает на пике настоящего, на паузе, на созерцании образа, застывшего на белой нетронутой поверхности листа, где умозрительный «уроборос», замыкая начало и конец, воспроизводит процесс непрерывного художественного действия. Визуальный ряд графических знаков Андрея Фролова находит прямые аналогии с природой иероглифа, включающего развёрнутое повествование, сжатое в лаконичном рисунке. Но дешифровка мнимого нарратива применительно к автору едва ли оправдана и маловероятна. Речь об ином. Содержательный план произведений Фролова сокрыт в многочасовом действе, в моделировке формы, доведённой до фантастического уровня, до обнажения архитектуры молекулярных строений. Здесь автор визуализирует то, что пребывает на стыке реальности и её интерпретации, синтезируя знак этой реальности, уникальную форму его присутствия в напряжённом молчании белого листа.

Александр Петровичев

Колибри-ангел, колибри-звездошейка!
А.Мареев (Лим)

«Эвонская лебединая». Так озаглавлена новая серия графики Александра Мареева (Лима), образующая экспозицию автора, ставшего безусловным явлением, интригой и загадкой в контексте того, что формирует представление о современном художественном процессе, его доминантах, языке, программе и ракурсе восприятия.
Парадоксальное мышление как феномен сознания, присущий творческой личности и как характерный атрибут культурного пространства в произведениях Мареева (Лима) обретает нечто краеугольное, отображающее его внутреннюю суверенность в отношении с окружающим. И если перейти на язык метафоры, то в рисунках Александра ощущается нечто запредельное, как запределен творческий процесс, не способный удержаться не только в условности формата, материала и технологии, но и сюжета. Искусство Мареева (Лима) многопланово – это его жизнь; оно экзистенционально и непрерывно воспроизводит на тленных носителях, будь то бумага, картон или холст, отпечатки нечто большего, невместимого в параметры определённые традицией «системного подхода». И если «системность» просматривается, то речь не более чем о её неосознанной имитации; автор своим произведением приоткрывает область недосказанности обрывком фразы или туманом очень личного воспоминания.
Здесь парадоксы начинаются с самого названия. Ни одна из пяти выставок, показанных в Крокин галерее, начиная с 1999 года, не включала в экспозицию работу, давшую ей своё название. Она имело место быть, но всегда оставалась во вне или уходила в небытие, фиксируемая автором как «утраченная» по аналогии с произведениями, эхо которых улавливается лишь в шелесте страниц истории искусств рубежа XX – XXI столетий.
Но в «парадоксе Мареева (Лима)» явлена особая закономерность, присущая искусству вообще, его онтологии. Если, конечно, говорить об искусстве, где сам автор, его бытие оказывается непременной и доминирующей частью творческого процесса, частью неописуемого космоса, определяемого отголосками его частных проявлений; особенностью мышления или стилистикой произведений. Искусство Мареева (Лима) — это действительно космос, выходящий за рамки конкретной темы, не вмещающей привычные нам причинно-следственные связи, живущий своими законами, приоритетами, свободными от навязчивых трендов и дискурсов.

Каждый его лист – это своеобразный крипто текст с массой явной и зашифрованной информацией, значение которой априори не поддаётся распознанию. То, что предложено зрителю надо просто разглядывать, как разглядывают искусство китайских живописцев эпохи «Перемен» или «Сражающихся царств», не озадачивая себя его содержанием и историческим контекстом. И если обратиться к содержанию новой серии, то оно как бы сокрыто своим названием, уводящим вовне и лишь приоткрывающим потаённые глубины замысла.
«Эвонская лебединая» — это опять парадокс, неожиданным образом воскрешающий в памяти место рождения Уильяма Шекспира, о котором в данной серии ни слова. Здесь название не формула, определяющая содержание выставки, это её поэтическая метафора, музыкальная интонация, созвучная образам великих композиторов, скрупулёзно отрисованных автором и ставших тематической доминантой выставки. Здесь каждый портрет это внимательная, особенно к деталям, перерисовка известных прижизненных изображений классиков мирового музыкального искусства. Но речь, не о механическом копировании, не о развёрнутой постмодернистской цитате, а о «погружении в образ» извлечённый из архива виртуальных библиотек, где в фокусе интересов автора оказывается совокупность визуальной схожести, страниц биографии и музыкального ряда.
Но и здесь Александр не замыкается на портретируемой личности, а передаёт нечто большое; вскрывает особые смыслы, извлечённые из неведомых пластов своего сознания и проецирует на поверхность бумаги ввиде графического рисунка, обрамлённого каллиграфией трудно воспроизводимых, почти иероглифических текстов вплетённых в единую ткань произведения.

В нашей повседневности мы сталкиваемся со смыслами, сконцентрированными в казалось бы обычных предметах, о которых мы даже не задумываемся.

Возьмём, к примеру, слово «портал», что происходит от «porta» и в переводе с латыни означает «ворота». То есть портал это по то, что соединяет два пространства, знак перехода из одного в другое. Этими вратами или воротами мы пользуемся постоянно, не фокусируясь на умозрительных тонкостях. Но именно они однажды в сознании художника преобразуются в метафору, существующую на уровне интуиции и ожидающую своего времени, формулировки, определения. И лишь в этом случае портал нашего сознания приоткрывает особое содержание и наполнение, указующее на символизм слова «ворота», что имеет глубоко онтологическое и экзистенциальное значение. И совсем не обязательно делать шаг через умозрительный порог. Иногда достаточно посмотреть сквозь проём в пространстве, по ту сторону и соприкоснуться с чем-то иным.

Искусственный объект или структурная «решётка» артефакта, что мною и Нонной создаётся многие годы определяет границу этих пространств. А наше местоположение и то, что мы наблюдаем вполне обычно и узнаваемо — подмосковный пейзаж, лишённый какой-либо нарочитости и пафоса. Мы просто лицезреем сквозь нашу конструкцию уголки знакомого нам земного бытия, его признаки и формы. И если вспомнить Александра Блока, который видел мир через «вуаль», то мы его рассматриваем в синтезе двух пространств, двух начал, сообразованных в метафору. Именно в этом формате возникает особое наполнение, когда обычный пейзаж благодаря смоделированному нами порталу обретает новые смыслы и планы. Приоткрываются врата в нечто иное, не считываемое без подобного рода артикуляции. Возникает новое качество пространства. Оно становится проницаемым, в него можно визуально перейти. Это особая ситуация, особая фокусировка.

В природе существует своя конструкция, своя предметная логика, но в нашем сознании любой предмет может обрести признаки бесконечности, что объясняет множество точек в рассмотрении реальности. Отсюда и вариативность наших артефактов, создание которых локализовано в достаточно ограниченном месте нашего пребывания. Феномен артефакта в одном из своих прочтений – это точка фиксации полноты персонального присутствия в каждом нашем цикле. Это не догма, это принцип, который позволяет выйти на новую платформу восприятия мира на уровне метафоры, воспроизводимой нашим сознанием.